Эрмитаж. 1941 г. Александр Никольский: «Буду показывать.»

Фотография
Эрмитаж. Крыша

На листе полуватмана черно-белый рисунок: шпиль Петропавловской крепости едва проступает из чёрной пустоты; в чёрное небо вонзаются лучи прожекторов, в чёрном небе рвутся зенитные снаряды; взметая каскады камней, рвутся на чёрной земле фугасные бомбы, рушатся здания, обваливается стена… А в нижней части графического листа, воссоздающего образ железных ночей Ленинграда, полукружием двух параллельных линий очерчено высветленное пятно: над чертёжной доской склонился пожилой человек в стёганом ватнике. На покатом своде подвала, служащего ему укрытием, начертаны слова, брошенные Архимедом римскому солдату, когда тот занёс над его головой окровавленный меч завоевателя:

Noli tangere circulos meos!

«Не трогай мои чертежи!»

Лицо пожилого человека, изобразившего себя на этом рисунке, знакомо многим в Эрмитаже, а графический лист, символизирующий непреоборимый дух творчества ленинградской интеллигенции, предпослан альбому, на титуле которого выведено рукою автора:

«Собрание рисунков, сделанных в 3-м бомбоубежище Эрмитажа частью с натуры, частью по памяти во время осады Ленинграда осенью и зимой 1941 года Александром Никольским».

Они с почётом покоятся сейчас в эрмитажном хранилище рисунков – где-то рядом с шедеврами величайших мастеров графики, эти графические листы, которые создавал  блокадными ночами академик архитектуры Александр Сергеевич Никольский. Неоценимо для истории Эрмитажа мемориальное значение этих листов, сделанных выдающимся советским зодчим осенью и зимой 1941 года в эрмитажном бомбоубежище – одном из двенадцати эрмитажных бомбоубежищ.

С начала войны в бомбоубежища Эрмитажа были превращены многочисленные дворцовые подвалы. Сотрудники музея заложили низкие подвальные окна кирпичом, навесили железные двери, расставили столы и стулья, сколотили топчаны. «Столяров в Эрмитаже оставалось мало, - свидетельствуют блокадные записи Б. Б. Пиотровского, - и вся подсобная работа производилась нашими силами, руками сотрудников музея».

Осенью и зимой 1941 года эрмитажные бомбоубежища населяло две тысячи человек. Здесь жили не только сотрудники Эрмитажа и их семьи, но и многие известные деятели искусства и науки. Одни поселились здесь в первые дни блокады, другие – через неделю, третьи – через месяц.

«Месяц и один день идёт бомбёжка города, - этими словами начинается неопубликованный дневник А. С. Никольского. – Месяц и один день жена и я торчим на чердаке своего жакта. Месяц и один день слушаем мы в темени чердака тянущее за душу пение немецких моторов, полны томительного предожидания свист бомб и с необлегчающим облегчением мягко качаемся вместе с домом от взрыва на этот раз не в нас попавшей бомбы… Мы продолжали бы сидеть часами на чердаке и слушать очередные завывания и взрывы, но провести месяц без сна мы оказались не в силах…

Вот тут-то и возник перед нами наш замечательный Эрмитаж с его замечательным директором и его замечательными работниками.

В одно прекрасное утро – именно через месяц и один день с начала бомбёжек, после недели совершенно бессонных ночей, - мы с Верой перебрались в 3-е бомбоубежище Эрмитажа и, как камни, заснули под его несокрушимыми сводами».

По утрам, выйдя из бомбоубежищ, , их обитатели расходились по своим делам – кто в служебные комнаты Эрмитажа, кто – в Академию художеств, кто – в Академию наук. Старые женщины и дети, если не было воздушного налёта, собирались в эрмитажном Школьном кабинете и, наслаждаясь тусклым дневным светом, глядели на Неву, на корабли у набережной, на Петропавловскую крепость, - её шпиль, затянутый тёмно-серым чехлом, едва проступал на сером небе. По вечерам, когда в чёрном небе начинали рваться снаряды и в чёрном зените снова и снова скрещивались лучи прожекторов, две тысячи человек вновь сходились в двенадцати бомбоубежищах., под арку, - записывает А. С. Никольский в блокадном дневнике. – Ночью этот путь – от подъезда до входа в бомбоубежища через переходы и залы Эрмитажа – фантастичен до жуткости.

Светомаскировки на больших музейных окнах нет, и зажигать свет здесь не разрешается. Поэтому в Двадцатиколонном зале, в торцах его, стоят на полу аккумуляторы с маленькими электрическими лампочками. Всё вокруг темно, как сажа.

Впереди в кромешной тьме мерцает маленький путеводный огонёк. Собьёшься с  пути – наткнёшься на колонну, витрину или косяк двери.

Из Двадцатиколонного зала, перейдя небольшую комнату, попадаешь в помещение с вазой невероятной величины… (От ред.: знаменитая Колыванская ваза; её высота – 2,5 м, ширина в большом диаметре – 5 м, в малом – свыше 3 м, весит она 19 тонн). Тёмные обычно помещения были однажды освещены случайно приоткрытой дверью. Через минуту подбежавший сторож закрыл дверь, и всё снова погрузилось во мрак, и самой вазы  тоже не стало видно, только вдали внизу мерцал слабенький огонёчек. На него и надо идти…

3-е бомбоубежище, предназначенное для сотрудников Эрмитажа, - это подвал под итальянскими залами с «просветами». Вдали налево в углу стоят наши постели. В левом ближнем углу живут Верейские .(От ред.: Г. С. Верейский – художник, действительный член Академии художеств СССР, заслуженны деятель искусств РСФСР). Наш угол со столом для работы и еды мы делим с семейством Буцов. Буц – помощник бухгалтера Эрмитажа…»

По одну сторону стола, обложив себя ведомостями, щёлкал костяшками счётов помощник бухгалтера Эрмитажа; по другую сторону стола академик архитектуры проходил напоследок итальянским карандашом сделанный днём рисунок или, отложив его на топчан, раскрывал свой блокадный дневник на ещ1 не заполненной странице:

«…С переездом в Эрмитаж новые впечатления  от подвалов и жизни там, и от бомбёжек города настроили меня на новый лад, и я стал много рисовать с натуры, частью по памяти и впечатлению. В результате этого рисования в течение октябрь, ноября и декабря накопилось около 30 - 40 рисунков, которые я разбил по темам на три тетради. Случайно тематика совпала с месяцами. В октябре я рисовал бомбоубежища с натуры, в ноябре – по впечатлению и памяти – Неву с кораблями и в декабре – залы, комнаты и переходы Эрмитажа».

Вернисаж блокадных рисунков Александра Никольского состоялся тут же в бомбоубежище. Однажды в декабре Никольский пригласил в свой угод эрмитажников, соседей по бомбоубежищу № 3, и друзей, расквартированных по другим подвалам. Он положил на стол заранее отобранные листы, поставил перед собой кресло, сам сел на стул.

- Буду показывать, - сказал он.

В подпоясанных ремнями ватниках, окутанные шарфами и шерстяными платками, не сняв галош со стоптанных валенок, сгрудились за спиной Никольского самые заядлые завсегдатаи всех ленинградских и московских вернисажей. Трепетали огоньки оплывающих свечей, причудливые тени скользили по сводам и стенам подвала, по простыням, огораживающим кровати и топчаны, по холодному каменному полу.

- Буду показывать, - повторил Никольский.

На подлокотники кресла, опершись на спинку, встал первый рисунок, и все увидели 3-е бомбоубежище, в котором они сейчас находились, уменьшенное до половины листа ватмана, - койки и топчаны, огороженные простынями, столы со стопками книг, окутанные шарфами и платками одинокие фигурки людей. Потом они увидели бомбоубежище № 2, то, что под Двадцатиколонным залом – узкий проход с цилиндрическими сводами и распалубками, и бомбоубежище № 5 – под египетскими залами, самое надёжное в смысле непробиваемости, но душное, без удобств, параша стоит на холоду, и бомбоубежище № 7 – под боковым нефом итальянских залов, с бесконечным числом труб, проходящих по его потолку, - увы, могущественные змеи воздушного отопления уже безжизненны, уже не дают тепла…

Листы  сменялись на подлокотниках кресла:

…Нева за окном Эрмитажа…

…Снова бомбоубежище…

…Угрюмые фасады эрмитажных зданий…

…Печальные интерьеры эрмитажных залов…

- Всё, - сказал Никольский, снимая с кресла последний рисунок.

Он попросил эрмитажного переплетчика изготовить большую альбомную папку и, когда папка была готова, нарисовал титульный лист:

«Собрание рисунков, сделанных в 3-м бомбоубежище Эрмитажа».

Толстую тяжёлую папку с рисунками Никольский поставил в своём закоулке, у стены, рядом с другими папками, куда он складывал чертежи, наброски, эскизы, над которыми постоянно работал в бомбоубежище. Он раскрывал ту или иную папку, и перед ним возникал стадион, строительство которого прервала война, но который после войны будет непременно закончен, и грандиозный приморский парк, который – тоже после войны – раскинется у подножия стадиона. Рука тянулась к карандашу, две-три уверенные линии, и на листе шершавой бумаги уже вырастали очертания памятников, которые победители воздвигнут героям, погибшим в боях за Ленинград. Две-три черты, и на другом листе уже протягивалась вдаль широкая аллея будущего парка Победы.

С. Варшавский, Б. Брест.

Из книги «Подвиг Эрмитажа»

Приморский парк победы (авторы проекта А. С. Никольский, Ню Н. Степанов и др.) был заложен 10 октября 1945 года. После войны возобновилось и строительство стадиона им. С. М. Кирова (авторы проекта А. С. Никольский, К. И. Кашин и Н. Н. Степанов), а в 1950 году над стадионов, трибуны которого вмещали 100 тысяч зрителей, был впервые поднят флаг соревнований.

Альбом блокадных рисунков Александра Никольского был преподнесен Государственному Эрмитажу в дар от Академии архитектуры СССР. В благодарственном письме её президенту академику В. В. Веснину академик И. А. Орбели писал:

«Государственный Эрмитаж приносит Вам и в Вашем лице Академии архитектуры Союза ССР свою глубокую благодарность за великолепный дар – альбом рисунков, иллюстрирующих жизнь Эрмитажа в дни блокады Ленинграда, выполненных действительным членом Академии архитектуры А. С. Никольским.

Альбом этот явится украшением мемориального собрания Эрмитажа, посвященного Великой Отечественной войне, и будет служить документальным материалом для истории борьбы нашего города-героя против покушавшихся на него фашистских захватчиков».

foto

Автор:Полина Пушкарская

Редакциярекомендует

Фото месяца_____________