Самсон русской живописи - о далёком и близком от первого лица

Фотография
Событие
Фото nat-geo.ru: Академия художеств им. И. Е. Репина. Санкт-Петербург

«Выставку года» открыла 16 марта Третьяковская галерея: более 170 живописных полотен и 130 графических работ, созданных в период с 1870 по 1920-е годы, из 26 музеев России, Белоруссии и частных коллекций из-за рубежа предстали перед посетителями музея.

«Репин – это не «отрадная» живопись Серова и не впечатляющие морские пейзажи Айвазовского, - предупреждает  директор Третьяковской галереи Зельфира Трегулова. – Эта выставка потребует серьёзной внутренней работы от каждого посетителя. Мы предлагаем сложный полифонический взгляд на этого художника, которого Стасов называл «Самсоном русской живописи».

Репин – художник очень сложный и невероятно актуальный… Чтобы аргументировано представить наше  новое понимание художника, нам нужны были работы из разных собраний. Этюд «Голова Христа» из Нижегородского музея, или поздние вещи из Чехии, - рассказывает директор Третьяковки. – Или совершенно блистательный автопортрет 1915 года, с палитрой, привязанной к поясу… Из региональных музеев мы взяли только важнейшие вещи, например, «Портрет дочери Нади» из Саратовского художественного музея. Посетители выставки смогут отметить, что сходство центрального героя картины «Не ждали» и узника на полотне «Перед исповедью» абсолютно с этюдом головы Христа». Поскольку Репин жил в Куоккале, многие его работы есть в Финляндии и шедевры – в Петербурге.

Репинские пенаты, что на Приморском шоссе, знают миллионы людей. С петербургским периодом жизни, а значит и творчества, Ильи Ефимовича знакомы тысячи и тысячи, а вот с белорусским – немногие. И только истинные ценители его творчества знакомы, например, с имением Репина в Здравнёво, что на берегу Западной Двины и в 16 верстах от Витебска, где художник с 1892 года создал более 60 полотен и рисунков, где ушёл из жизни отец великого художника и появились на свет правнуки величайшего русского живописца.

«Петербургская семья» предлагает своему читателю не только вновь обратиться к творчеству Ильи Ефимовича, не только как художника, но и как литератора.

Из «Далёкого близкого» Ильи Репина:

«- А, Репин, вы очень кстати являетесь! На днях я докладывал о вас великому князю Владимиру Алексеевичу, и он очень заинтересован, надо непременно показать ему ваши работы. К завтрему же устройте в конференц-зале ему ваши этюды, рисунки с помощью и указанием П. А. Черкасова. Около часу он осмотрит, что вы привезли.

Какой сюрприз! Великий князь Владимир Александрович был моложе меня на два года, красавец, со звонким, чарующим голосом. Я восхищался им в душе особенно тому, что он сильно напоминал мне двоюродного брата Иваню Бочарова. Те же чёрные кудри, те же серо-голубые глаза, полные жизни и скрытого веселья. В Иваню были влюблены все барышни: он был первейшим танцором, писал стихи на всякие случаи осиновского кружка молодёжи: он был старше меня на два года, и я был до упоения восхищен его поступками: он оживлял наши балы, вокруг него только и держался весь трепет молодой жизни нашей Осиновки.

Великий князь Владимир Александрович тогда был вице-президентом Академии художеств, президентом была его тётка, великая княгиня Мария Николаевна. В. А. частенько посещал нашу Академию, и мы наблюдали его издали: всегда находилась группа досужих.

Черкасов счёл наиболее удобным для обозрения разложить  на полу мои этюды, эскизы и рисунки, привезённые с Волги. В назначенное время, с аккуратностью часов, великий князь приехал в Академию художеств и по широким лестницам прошёл своим скорым шагом прямо в конференц-зал. Изогнувшись боком, долговязый Черкасов с вихрами на затылке что-то докладывал ему вдогонку. Вижу, они прошли к моим работам, только что разложенным вахтёром на полу, и великий князь начал внимательно разглядывать их. Оторвавшись на минуту и подняв глаза на нас, выглядывавших на него из полуотворённой двери в весьма почтительном отдалении, он остановил свой взгляд на мне, и я ясно услышал, как он сказал: «А вот и сам Репин».

Я был удивлён, что он помнит меня. Он сделал мне рукой знак приблизиться и начал расспрашивать довольно подробно, особенно об эскизах. Прежде всего он указал на мой первый эскиз «Бурлаки» к предположенной картине.

- Вот этот сейчас же начинайте обрабатывать для меня.

Я в молодости вообще имел способность краснеть быстро по всякому случаю и почувствовал вдруг, как до самой макушки я уподобился кумачу. Но это же опьянение собственною кровью наполнило меня и смелостью до дерзости не по этикету. И сказал великому князю, что я больше мечтал и готовился заняться «Штормом на Волге», вот по этому эскизу, - указал я на самый большой свой холст.

- Хорошо, - сказал великий князь, - делайте и это для меня…

Разумеется, я был как в бреду. И меня поразило, как это он сразу остановился на «Бурлаках», тянущих лямку, которые были ещё так плохи и на таком ничтожном картончике, а «Шторм» на большом подрамке собственной работы в Ширяеве и был уже и по свету и по краскам довольно разработан.

Странно, что впоследствии, в разные времена, когда картиной моей «Бурлаки на Волге» была заинтересована либеральная часть общества, а консервативная её так хаяла, бывали очень противоречивые столкновения отзывов. С удивлением я выслушивал многих лиц разных взглядов, положений и влияний.

Так, например, когда я был уже в Париже в качестве пенсионера Академии художеств, в мастерской А. П. Боголюбова, встречал я многих русских, смотревших на меня с нескрываемым любопытством, не без иронии: «Ах да, ведь вы знаменитость, слыхали. Слыхали: вы там написали каких-то рыбаков. Как же! Прогремели».

А министр путей сообщения Зеленой сразу начальнически напал на меня в присутствии Боголюбова у него же мастерской:

- Ну, скажите, ради бога, какая нелёгкая вас дёрнула написать эту нелепую картину? Вы, должно быть, поляк?.. Ну как не стыдно – русский?.. Да ведь это допотопный способ транспортов мною уже сведён к нулю, и скоро о нём не будет и помину. А вы пишете картину, везёте её на Всемирную выставку в Вену и, я думаю, мечтаете найти какого-нибудь глупца богача, который приобретёт себе этих горилл, наших лапотников!.. Алексей Петрович, - обращался он к Боголюбову, которому, как заслуженному профессору, поручено было академией художеств наблюдение за пенсионерами, чтобы, будучи обеспечены своим правительством, они были бы патриотичнее и не выставляли бы отрёпанные онучи напоказ Европе на всемирных выставках…

Ну, скажите, мог ли я после этой тирады сказать министру путей сообщения, что картина писалась по заказу великого князя Владимира Александровича и принадлежит ему!?

Или ещё позже:

- А скажите, пожалуйста, кому принадлежит ваша великолепная картина «Бурлаки на Волге»? Какие типы! Забыть не могу. Это была самая выдающаяся картина в русском жанре… И в Вене немец Пехт дал о ней блестящий отзыв: особенно о солнце в картине и о наших типах, ещё живых скифах. А где она? Разумеется, в Третьяковской галерее, но я не помню… Да и где же иначе? Какому же она может частному лицу принадлежать? И как это её не запретили вам для выставки? Воображаю, как двор и аристократия ненавидят эту картину, как и нашего поэта-гражданина Некрасова! Вот её проклинают, наверно, в высших сферах! И вы там на плохом счету.

А картина между тем в то время висела уже в бильярдной комнате великого князя, и он мне жаловался, что стена вечно пустует: её все просят у него на разные европейские выставки. А надо правду сказать, что великому князю картина эта искренне нравилась. Он любил объяснять отдельные характеры на картине: и расстригу попа Канина, и солдата Зотова, и нижегородского бойца, и нетерпеливого мальчишку – умнее всех своих старших товарищей; всех их знал великий князь, и я слышал собственными ушами, с каким интересом он объяснял всё до самых последних намёков даже в пейзаже и фоне картины.

По поводу картины поднялся сугубый шум в литературе, журналистике. Авсеенко напал на картину за нелепость её выдумки, начиная с какой-то «невероятной барки с качелями» (тоже воображение работало!): Суворин – тогда ещё «Незнакомец» - Авсеенку обратил в целую армию добровольцев: Мякиненку, Пшениченку, Овсяенку, Ячмененку, Чечевиченку и других – и молотил своим звонким цепом по всем башкам этих болванчиков… Но писалось много и после.

Наконец, даже Ф. М. Достоевский удостоил картину весьма лестного отзыва в своём «Дневнике писателя». Это подымало уже рассуждения в толстых журналах. А главным глашатаем картины был поистине рыцарский герольд Владимир Васильевич Стасов. Первым и самым могучим голосом был его клич на всю Россию, и этот клич услышал всяк сущий в России язык. И с него-то и началась моя слава по всей Руси великой.

Земно кланяюсь его благороднейшей тени.»

И. Репин.

«Далёкое близкое» под редакцией и со вступительной статьёй Корнея Чуковского, который с 1937 по 1941 год реставрировал утраченный авторизированный текст 1916 года. Издание 6-е, иллюстрированное. Издательство Академии художеств СССР, 1961 г. Тираж 30 тыс. экз. Подбор иллюстраций осуществлён Н. Г. Зограф. Редактор Н. Моргунова, технический редактор Р. Негримовская, корректоры Р. Кармазинова и Г. Муха.

Для любознательных «Петербургская семья» считает нужным сообщить:

Владимир Александрович (1847 - 1909) – великий князь, третий сын Александра II, брат Александра III, был с 1869 по 1876 год товарищем президента, а с 1876 по 1909 год президентом Академии художеств.

Репин работал над картиной «Бурлаки на Волге» в 1871 – 1873 годах. В начале 1871 года Репин выставил в Обществе поощрения художеств первый вариант  картины, который после новой поездки на Волгу, летом 1871 года, значительно переработал, многое переписав заново (на том же холсте). В Академии в 1873 году Репин выставил уже вполне законченную  картину. Картина эта находится в настоящее время в Русском музее. В Третьяковской галерее имеется вариант картины, написанный в 1872 году.

В «Дневнике писателя» за 1873 год в статье «По поводу выставки» Ф. М. Достоевский писал: «Нельзя не полюбить их, этих беззащитных, нельзя уйти, их не полюбив. Нельзя не подумать, что должен, действительно должен народу… ведь эта бурлацкая «партия» будет сниться потом во сне, через пятнадцать лет вспомнится! А не были бы они так натуральны, невинны и просты – не производили бы впечатления и не составляли бы такой картины». В конце своего отзыва Достоевский писал: «Жаль, что я ничего не знаю о г. Репине. Любопытно узнать, молодой это человек или нет? Как бы я желал, чтобы это был очень ещё молодой и только ещё начинающий художник».

Владимир Стасов в газетной статье о картине «Бурлаки на Волге» («Санкт-Петербургские ведомости», 1873, № 76) писал, что Репин «явился теперь с картиною, с которой едва ли в состоянии померяться многое из того, что создано русским искусством. Репин – реалист, как Гоголь, и столько же, как он, глубоко национален. Со смелостью, у нас беспримерною, он… окунулся с головою во всю глубину народной жизни, народных интересов, народной щемящей действительности… По плану и по выражению своей картины г. Репин – значительный, могучий художник и мыслитель, но вместе с тем он владеет средствами своего искусства с такою силою, красотой и совершенством, как навряд ли кто-нибудь ещё из русских художников… Поэтому нельзя не предвещать этому молодому художнику самую богатую художественную будущность».

foto

Автор:Полина Пушкарская

Редакциярекомендует

Фото месяца_____________