Гвардии сержант отдельного танкового полка: «Много было в моей жизни салютов, но такого радостного я больше никогда не видел».

Фотография
Эссе
Гвардии сержант Колбасов. 11 мая 1945 года.

Николай Петрович Колбасов, 17.05.1924 г. р., гвардии сержант, начальник полковой радиостанции, прошёл со своим 31-м отдельным гвардейским Красносельским орденов Красного Знамени, Александра Невского и Александра Суворова тяжелым танковым полком весь боевой путь. В 1943-м участвовал в прорыве блокады Ленинграда, брал Синявинские высоты, в 1944-м - в боях за полное освобождение Ленинграда от фашистской блокады на Пулковских высотах. Освобождал Карельский перешеек и штурмовал Выборг. Войну закончил в Курляндии. Награждён темя медалями «За отвагу», медалями «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией».

В мирное время награждён орденом "Отечественной войны" II степени и, за участие в создании космического корабля «Буран», орденом «Знак Почёта».

- Наш 31-й отдельный гвардейский танковый полк прорыва прибыл в район Приекуле. Мы расположились на небольшой высотке. На столбе у проходящей рядом дороги указатель: «Лиепая — 47 км». С высоты был виден передний край. Изредка там велась артиллерийская перестрелка. Утром 8-го мая мимо нас к линии фронта потянулась боевая техника. По всей округе, куда только хватало глаз, ползли танки, самоходки, бронетранспортеры. К переднему краю подтягивался мотомеханизированный корпус. По дорогам шли колонны пехоты. К переднему краю пролетели самолеты, в основном штурмовики. Начиная с середины 1944-го года, наша авиация полностью господствовала в воздухе. Немецких самолетов почти не было видно.

Забравшись на вершину холма, мы наблюдали происходящее вокруг. На переднем крае загрохотала артиллерийская канонада. Немцы открыли сильнейший огонь по нашим позициям. Вдали всё затянуло дымом. Наконец обстрел затих. Оказалось, что прибывшая пехота, готовясь к наступлению, стала заменять части, державшие до этого оборону. Передислокация делалась без надлежащей скрытности. Немцы обнаружили перемещение войск и нанесли удар. Наши потери были огромны.

Мы заметили, что возвращавшийся с переднего края самолет, подлетая к нашей высоте, стал качать крыльями. Зная, что летчики иногда по ошибке обстреливали своих, мы, на всякий случай, спрятались. Самолет пролетел. Выйдя из укрытия, мы продолжили наблюдение. По дороге, ведущей к линии фронта, двигался батальон пехоты. Навстречу на коне скакал военный. Вот он остановился около колонны, что-то крикнул, и в ответ раздалось громкое «ура!!!». Кто-то из наших сбегал к пехотинцам и, вернувшись, объявил радостную новость — на переднем крае немцы выбросили белые флаги! Капитуляция! Мы еще боялись поверить, но получали все новые и новые подтверждения. Мне вспомнились солдаты, погибшие за полчаса до этого от артобстрела.

Послышались выстрелы из стрелкового оружия. Стрельба усиливалась. И вот уже все вокруг вели огонь из личного оружия. Замполит Смирнов взял руководство салютом в свои руки. Выстроил танкистов, и по его команде танкисты давали залп за залпом из ракетниц.

Стемнело. По небу струились змейки от трассирующих пуль и снарядов. Взлетали осветительные ракеты. Когда закончился запас ракет в танках, Смирнов послал начальника боепитания в тыл, за новыми боеприпасами. Стрельба продолжалась всю ночь. Много было после этого в моей жизни салютов, но такого радостного и красивого я больше никогда не видел.

На другой день по радио передали официальное сообщение о капитуляции противника и о победе союзников. В этот день стрельба продолжилась, но народ уже начал успокаиваться и привыкать к мирной жизни.

Вскоре командование полка отобрало десять человек для фотографирования. На карточках были сделаны надписи, заверенные печатью, на моей было написано: «Гвардии сержанту Колбасову Николаю Петровичу. При Вашем участии Гвардейский Красносельский полк прошел славный путь побед и удостоен высоких правительственных наград: ордена Красного Знамени, ордена Александра Невского, ордена Суворова III степени. Слава отважному воину-гвардейцу! 11.5.1945. Командование».

Этой фотографией я горжусь больше, чем всеми остальными наградами, кроме боевых.

Из воспоминаний сына Николая Петровича Колбасова – Владимира, известного петербургского акварелиста.

На втором курсе Академии художеств у нас в расписании появились уроки лепки. На первых занятиях наша группа должна была лепить череп. Так получилось, что в течение месяца я ни разу не смог добраться до класса скульптуры. Вспомнил о задании, только увидав свою фамилию в списке должников на дверях деканата. Это уже было серьёзное предупреждение. Надо было что-то срочно делать. Решение нашлось быстро.

Летние каникулы я проводил на даче на Синявинских высотах. Заняться там особо было нечем: либо ты поливаешь или пропалываешь грядки в родительском огороде, либо копаешься с пацанами в лесу. Наша дача находилась в местах ожесточённых боёв по прорыву блокады Ленинграда. В земле оставалось немало оружия и боеприпасов, в поисках которых мы готовы были перекопать весь лес. Не удивительно, что в городе на моём письменном столе стоял пробитый пулей немецкий череп. То, что это немец, я знал точно. Солдат, которого мы откопали в лесу, был в немецкой каске и кованых сапогах, а на пряжке его ремня был отчеканен орёл со свастикой и надпись «С нами Бог». Там же в лесу кто-то из ребят окрестил череп Гансом.

Теперь же, когда нужно было быстро решить вопрос с лепкой, я понял, что именно Ганс выручит меня и станет основой для будущей скульптурной работы.

Я принёс череп в Академию. Наша мастерская находилась на третьем этаже. Спустившись на первый к скульпторам, я набрал глины и, вернувшись в мастерскую, принялся за работу.

Первым делом замазал пулевое отверстие. На квадратном куске фанеры соорудил подиум и установил на него череп. Затем залепил пустоты, создал единый объём и покрыл всю поверхность равномерным слоем глины. Посмотрел. Получился вполне монументальный глиняный череп. Накрыв работу влажной тряпкой, я отправился в скульптурный кабинет.

Лепку у нас вёл скульптор Юрий Кручинский. Кругленький, с курчавой бородой, короткими, но сильными руками, он был, несмотря на полноту, довольно шустрым, ловким и, главное, весёлым человеком. Ему-то мне и предстояло сдавать работу.

Я уже почти спустился на первый этаж, когда из распахнувшейся на лестничную площадку двери выскочил Кручинский. Мы столкнулись с ним лоб в лоб. Я не растерялся и тут же предложил:

– Юрий Яковлевич, вот, долг несу. Слепил. Может, посмотрите?

Чтобы наглядно продемонстрировать работу, я начал было снимать с черепа тряпку, но Кручинский, всплеснув руками, воскликнул:

– Нет, нет! Не открывайте! Не надо!

Я остановился.

– Не открывайте, я и так всё пойму.

С этими словами он приподнял край тряпочки и засунул под неё руку. Закатив глаза, Кручинский внимательно ощупал черепушку. Было видно, как под тряпкой быстро и ловко скользят его толстые пальчики.

– Какой крепкий объём! Надо же, как мощно схвачен затылок! Очень, очень фактурное темечко! Так, височные косточки! Однако! Однако! А надбровные дуги! Просто прекрасно! Да вы батенька, скажу я вам, Микеланджело! Сдаётся мне, что с учётом пропуска занятий и несвоевременной сдачи задания, тут вырисовывается твёрдая… – он ещё раз, как бы убеждая себя, потискал затылок, – да, да, твёрдая четвёрка! Возражения будут? – и Кручинский взглянул на меня своими чёрными, слегка выпученными, смеющимися глазками.

Естественно, возражений не было.

Кручинский достал из нагрудного кармана свитера скульптурный стек и, засунув его под тряпочку, не глядя, нарисовал на глиняном лбу Ганса большую жирную четвёрку. Не удержавшись, он всё же нагнулся и заглянул под тряпочку:

– О, Господи! – Кручинский отпрянул от работы и поёжился. – Брр, жуть-то какая. Да он же прям как живой! Ужас!

Достав из того же кармана блокнот, Кручинский сделал в нём пометку:

– Так, Колбасов – «хо-ро-шо». – Записав, он убрал блокнот. – Обязательно отнесите работу в класс и бросьте в корыто с глиной.

Я поблагодарил его за оперативное решение вопроса, но в класс лепки Ганса не понёс, а вернулся в мастерскую, набрал воды и принялся отмывать череп от глины.

Прошли годы. Мировоззрение и ценности поменялись. Ганс уже не стоял на столе, а лежал в коробке, на балконе. Однажды, разгребая балконный хлам, я наткнулся на забытую коробку и решил, что пришло время исправить ошибку молодости и вернуть солдата туда, откуда я его когда-то взял.

Поздней осенью, положив коробку с Гансом в рюкзак, мы с товарищем поехали ко мне на дачу. Оставив машину на участке, забрали из багажника рюкзак, захватили сапёрную лопатку и отправились в лес. Был конец ноября. Уже прошли первые заморозки, но снег ещё не выпал. В лесу - холодно, сыро и пусто. Мы шли, перепрыгивая с кочки на кочку, по прозрачному, затопленному осенними дождями лесу. Высоко над нашими головами раскачивались голые вершины берёз. В небе кружила стая ястребов. Мы шли к высоте. Это была затерянная в болотах, поросшая лесом узкая полоска земли. Летом, покрытая сосняком, иван-чаем и медовухой, она казалась сказочно красивой. Но это было летом, а сейчас... Мы подошли к высоте и остановились. После первых заморозков травы пали, и перед нами открылось суровое зрелище. Это было поле боя. Я никогда ещё не видел таким наш лес. Перед нами лежал перекопанный траншеями и перепаханный бомбовыми воронками плацдарм. То тут, то там виднелись провалившиеся блиндажи и осевшие землянки. Вдоль осыпавшихся окопов из земли торчали погнутые, пробитые осколками листы железа. В пожухшей траве валялись смятые, изрешечённые пулями ржавые бочки, всюду были разбросаны прогнившие патронные ящики и какая-то покорёженная арматура. Не было ни одного метра, которого бы не коснулась война.

Почти два с половиной года, с осени сорок первого по январь сорок четвёртого, здесь стояли немцы. Они жили в этих забытых богом болотах. Летом в окружении комаров, слепней и мошкары, а зимой в промёрзших блиндажах среди бескрайних снегов. И не просто жили, воевали. Многие из них так и остались здесь навсегда. Это что же такое надо было сделать с людьми, чтобы заставить их прийти в эти непролазные дебри, за тысячи километров от своих тёплых домов и любимых фройляйн? Какие мечты, какие фантазии нужно было вбить в их белокурые головы? И ведь мой Ганс – он был один из них.

Мы перешли на другую сторону высотки и снова упёрлись в болото. На этом месте когда-то был передний край немецкой обороны. Именно здесь, будучи пацанами, мы откопали солдата в кованых сапогах. Начинало смеркаться. Я достал из рюкзака старенькую сапёрную лопатку. Вырыл под ёлочкой ямку. В неё мы опустили коробку с Гансом. Так закончилась, когда-то тут же и начавшаяся, история.

Назад мы шли молча. Я подумал, каким всё-таки странным и удивительным образом переплелись в нашей сегодняшней жизни, казалось бы, совершенно разные вещи – искусство, Академия художеств, немецкий солдат и та страшная, беспощадная война.

foto

Автор:Екатерина Майборода

Редакциярекомендует

Фото месяца_____________